Автор: волжанин
mail:
Время: 06.07.19 07:52

глава 11. предпоследняя


11 Родительское собрание
Тогда же в моей жизни наступил день, которого я все годы ждал и так боялся…
Я считал себя бессмертным лишь до поры, до горькой даты, точнее до того времени, когда начал осознавать, что его нет и уже никогда не будет. Я исподволь наблюдал за ним после инсульта, когда сидящему напротив меня брил щеки: мягкий взгляд, скользящий по моему лицу, и неуклюжая детская озабоченность - подчиненность моим движениям, с задержкой дыхания и облегченными выдохами, - я удивлялся их свежести: так чист был его организм.
Только я знал, как он любил жизнь. Я часто гляжу в сад из окна его комнаты, где он завершал свои дни, и мне кажется: я помню, о чем он думал , когда лежал, обратив глаза в сторону качающихся веток, или сидел согбенный в своей пуховой шапочке в виде ермолки, глядя в пол… Бывало, я приезжал усталый после работы (тогда я выгружал вагоны), ложился на соседнюю кровать, и он, как и в детстве, сидя рядом, молча сторожил мой сон, сколько бы он не длился. Просыпался я от тишины, ощущения его близости, трогательной старческой преданности. Иногда мать ругала его, корила беспомощного, мстя за что-то, и бедняк плакал, лишенный речи, показывал в сторону обидчицы пальцем, просил защиты. Я не помню, чтобы отец бил мать; если она его доводила, и в гневе он надвигался грудью, она тотчас принимала стойку и выставляла ногти: ну, кто – кого! - на это отец лишь рукой махал и, ухмыляясь, удалялся... Мы не хотим верить, что самые родные для нас люди - родители, родимая кровь, по сути люди друг для друга - чужие. Я безжалостно колол его старой иглой, шприцев-то в аптеках в ту собачью пору не было. Он всегда от нас , пятерых детей ( в том числе и рассеянная мать), терпел… Но я знал, как он меня любит. Наверное, он и о том в те дни думал, что я лично буду опускать его в могилу – на левый бок (« Почему, папа?» – «Сердце пред выбором должно быть свободно») , развяжу узелки на саване, чтобы легче высвобождалась душа, и оставлю его в нише, заложив досками наискось; что-то я буду думать о нем, что-то увидит он сам моими глазами из земляного проема в лицах родных, глядящих в яму; не измениться ли небо после его кончины?.. И, наверное, не мог до конца представить на ту скорбную минуту ни мое лицо, ни лиц близких, ни теней кладбища - солнечных или пасмурных, - как я не мог с самого детства представить в святой земле его тлеющую руку.
Елейная торжественность, гордость за ушедшего ветерана, всепрощенье, еще как сон загружали мое сознание первые дни после похорон. В комнате на гвоздь был вывешен его праздничный костюм с ввинченными орденами, с военным билетом в грудном кармане, который он, потеряв память, смешно называл «День Победы». Я каждый день ездил на могилу, каждый день ждала моего приезда и мать - не только для того, чтобы скрасить внезапное одиночество, но и потому, что я был внешне похож на отца... Меня оставляли ночевать, я просил стелить мне на ложе, где он умер, и когда засыпал, чувствовал, как спину греет мистическое тепло, как светлеет душа, навевается сон добрейший…
В те недели я долго не мог прийти в себя. Встречи с дорогими людьми в такие дни так необходимы.
И вдруг на улице я встретил Алексея Николаевича. Он вывернул из-за угла, везя за собой вещевую коляску.
-Здравствуйте, Алексей Николаевич!- поздоровался я, как всегда с добрым сердцем при встрече с ним.
-Здравствуй, Айдар, – ответил он и, глядя вперед, продолжал катить тележку.
Мы пошли рядом.
Я заметил, что он постарел, волосы поредели, осунулись мощные плечи, а прежняя улыбка благодушия стала бесцветной, напряженной, будто он морщился от встречного ветра. Раньше при встречах он искренне радовался мне, останавливался, с гордостью представлял своим спутникам, жене и друзьям; а когда был директором «Общества знания», когда его шикарная «Волга» проносилась мимо, он и водитель, белокурый красавец Сашка Дмитриев, лучший вратарь сборной школы по хоккею, в две руки сигналили мне - и я, обернувшись, видел в салоне удаляющегося авто их улыбающиеся, довольные лица…
- Как дела? - спросил Алексей Николаевич, он опять в мою сторону не смотрел.
Я сказал о смерти отца.
-Да-а-а…– протянул он, нервное лицо его напряглось еще больше, и мне показалось в тот миг, что он вспомнил о собственном сыне, сравнил возраст сына и мой ( я был старше его сына лет на семь) и внутренне успокоился: директору еще не пора, еще лет семь в запасе...
-А как ваш сын?¬ ¬– вырвалось у меня невольно, и по неуловимым признакам на его лице я понял, что не ошибся: мы думали об одном и том же. В тоже время я ощутил, что поступаю бестактно: я, сын умершего отца спрашиваю о сыне у отца еще живого, будто напоминаю, что и ему не миновать известной отцовской участи…
– Я его видел в детстве, - продолжал я, как бы оправдываясь, - помните палаточный лагерь на Меше? Как он, чем занимается?
-Он женат, двое детей, научный сотрудник, – отвечал директор с некоторым удовлетворением. Он яростней катил тележку, вернее о ней не помнил, и она скакала как ошалелая…
На углу мы разошлись.
Мне было досадно. Разве стоила та статья, выписки из книг, которые были сделаны за один вечер, того большого, доброго, что было в наших отношениях, того, что означало для меня все эти годы его имя?
Неисповедимы человеческие обиды! Они глубоки и стойки, изобретательны в подозрениях, и порой случайно дошедший слух, чье-то признанье или покаянье, - вызовет в тебе удивление, смех, а бывает такое, что и чувство ужаса…
( окончание следует)

ОТВЕТЫ
ФОРУМ
- Да. (-) ~ Едопух (06.07.19 18:05)
- Да, хорошо. ~ merwan (06.07.19 13:18)
- пасиб . это вышло в книге(-) ~ волжанин (06.07.19 14:05)
ОТВЕТИТЬ
цитировать клавиатура транслитер транслитер2

Имя ОР
Почта
Заголовок  






© Все права защищены грубой физической
v.0.54


Время создания страницы 0.004921 секунд!